Подлинность как категорический императив: охрана памятников и реставрация в Костромской области второй половины XX века.

15 май

0

редактор

Тема выступления выбрана не случайно… Дело в том, что в прошлом году на хранение в Гос архив Костромской области поступил фонд Костромской специальной научно-реставрационной мастерской. Цикл завершился.

Осмысилвая прошлое: на моей памяти (с 1982 г.) в Костроме реставрация всегда бьыла абсолютной ценностью, которая не подлежит никакому сомнению. Сейчас реставрационная мастерская уже не существует. Получается, что ценности, которые заставили несколько поколений людей (и не только костромичей) отдавать жизнь (в буквальном смысл) на алтарь реставрации, эти ценности умерли. Я не историк и не публицист, я просто констатирую факт.

Если начинать сначала, реставрационная мастерская была создана в 1950 году. Первое время она особой активности не проявляла, и об этом писали даже в местной печати. Но с 1957 г., с момента, когда их возглавила Калерия Густавовна Тороп, которая была до этого времени главным архитектором города, началась эра реставрации в Костроме. Город стал возрождаться. Проводилась НАУЧНАЯ реставрация. Подчеркиваю это.

Что такое научная реставрация? Это сохранение тела памятника. Может быть, проходя по улицам города вы обращали внимание облупившуюся штукатурку на некоторых старых зданиях. Она  забелена известкой (на Молочной горе, на ул. Ленина, бывший дом Пушкиных на углу Князева и Ленина – старые дома 18-19 в.). Так было сделано, потому что считалось, что нужно не просто сохранить внешний облик, а сохранить штукатурку того состава, те перекрытия, которые использовались при строительстве. Считалось, что это не подлежит никакому сомнению.

Сейчас видим, что что-то меняется. Но чтобы настолько! Вышла статья А. В. Соловьевой о состоянии памятников деревянного зодчества в музее-заповеднике Костромская Слобода. Они в ужасном состоянии, потому что их не только не только не реставрировали, но и не поддерживали в надлежащем состоянии. Тут же появились комиссии. Были приняты на областном уровне решения о возвращении Костромской слободы под эгиду Музея-заповедника. Так, как было когда-то, когда был Музей-заповедник Ипатьевсий монастырь, который в годы перестройки разделился – Музей деревянного зодчества, музей природы и т.д. Сстатью можно прочитать на сайте  Костромка.ру  http://live.kostromka.ru/kostroma-state/wooden-architecture-18018/

Но главное в этом то, что памятники деревянного зодчества бездействием были доведены до того, что превратились в гнилушки. И сейчас в самых высоких кабинетах прозвучала мысль, зачем держаться за эти гнилушки? Поставьте рядом точную копию, и все в порядке. Это говорит о том, что ценность подлинности утрачена.

В 60-е годы, на излете оттепели люди стали бороться за памятники. Это была форма борьбы за память о прошлом, это были сражения за память. В какой форме восстанавливалась память.

В советское время, с конца 20-х годов история досоветская перестала существовать, как позитивная ценность. В таком официальном образовании были воспитаны несколько поколений советских людей. Те, кто знали, как было на самом деле, молчали, потому что противоречие было чревато, в семьях не делились семейной памятью. А в официальном образовании, начиная с детского сада, была одна, четко сформулированная позиция: все, что было до 17-го года, это ужасно. Все хорошее началось с 17-го года, и потом все лучше и лучше. Чуть-чуть отпустило в эпоху оттепели, как раз в 50-м году (и даже раньше, еще при Сталине). Пошла волна туризма. И даже стали выделяться деньги на охрану памятников. Но они, как правило, не осваивались – только 50-60% средств.

Первым инспектором по охране памятников в Костроме был Иван Петрович Пауль, один из членов Костромского научного общества, прошедший многие этапы и вернувшийся в Кострому. Именно он вывозил церковь Спаса, впоследствии, к сожалению,  сгоревшую. Таким образом возвращалась преемственность.

Это была волна подвижничества, совершались буквально подвиги на пути сохранения этого физического наследия. Организовывались экспедиции, обследовались памятники по всей области. Это сейчас можно доехать на автобуса хоть до Вохмы, хоть до Боговарово. а тогда дорог еще не было. Приходилось сплавляться по рекам на плотах, ехать на велосипедах, идти пешком, чтобы выявить памятники, сохранить, обмереть. разобирать по бревнышку, привозти в Кострому.

Иосиф Шевтелевич Шевелев принимал участие в сохранении памятников деревянного зодчества. Точно также Евгений Васильевич Кудряшов, а потом Светлана Сергеевна Каткова собирали иконы, церковную утварь из заброшенных церквей, стоявших среди уничтоженных поселений. Это было подчеркнуто нерелигиозное сохранение. Они декларировали сохранение предметов, сохраняли до деталей телесную основу, материальную основу. Но для кого и для чего было нужно это сохранение? Понятно, что сохранялось прошлое, Подлинное прошлое. Получается своеобразное раздвоение.

При подготовке к конференции я перечитала «Заповедник» Довлатова и получила много удовольствия. Там идет постоянное контрастное соединение двух линий - первая пафосная («”Тут все живет и дышит Пушкиным, - сказала Галя – буквально каждая веточка, каждая травинка. Так и ждешь, что сейчас он выйдет из-за поворота - цилиндр, крылатка, знакомый прфиль”. Между тем из-за поворота вышел Леня Гурьянов, бывшийуниверситетский стукач»). На этом контрасте постоянно идет игра. Эта патетическая, очень свойственна 60-м годам и шестидесятникам. Но шестидесятники тоже разные.

Идет массовая патетизация населения. Все ринулись в туристские поездки. Все поехали в Кижи. «Без единого гвоздя стоит эта церковь», - говорили экскурсоводы, а рядом – выставка гвоздей, выдернутых из памятников, которые они только что осматривали. У Довлатова - то же самое. В экспозиции музея изменения: например, «…сняли портрет Ганнибала. “Почему?” – “Какой-то деятель утверждает, что это не Ганнибал. Ордена, видите ли, не соответствуют. Якобы это генерал Закомельский”. – “Кто же это на самом деле?” — “И на самом деле — Закомельский”. — “Почему же он такой черный?” — “С азиатами воевал, на юге. Там жара. Вот он и загорел. Да и краски темнеют от времени”. — “Значит, правильно, что сняли?” — “Да какая разница — Ганнибал, Закомельский… Туристы желают видеть Ганнибала. Они за это деньги платят. На фига им Закомельский?! Вот наш директор и повесил Ганнибала… Точнее, Закомельского под видом Ганнибала. А какому-то деятелю не понравилось…»  Именно это «туристам хочется»… - все наши заповедники, кроме Щелыково. Щелыково – единственный усадебный комплекс, который сохранился в подлинном варианте. Все остальное – Тарханы, Михайловское, Болдино, - это все новоделы. И там вся экспозиция создана по аналогии. Людям хочется окунуться. Им неважно, что им говорят. Им хочется окунуться, почувствовать себя в том времени.

И именно поэтому возникает наша замечательная костромская легенда о веере Екатерины. Это конец 40-х – начало 50-х годов. Я точно датирую этим временем, потому что турист едет, ему надо что-то дать. А что? И возникают такие красивые сказки.

Но есть элита, которой это подлинность нужна. Потому что есть люди, готовые кидаться на любую красивую обманку, и есть люди, которые понимают в этом по-настоящему. Можно Довлатова продолжать цитировать, но вспоминаю Евгения Васильевича Кудряшова, замечательного костромского историка архитектуры на курсах подготовки экскурсоводов в 1984-85 гг., где мы через помойки, которыми была загажене вся территория Богоявленского монастыря, прорывались к этим руинам, чтобы посмотреть на то, что осталось от фресок Гурия Никитина (сейчас они забелены). И я помню, как Кудряшов гладил стену и говорил: «Посмотрите, какая она неровная!» Было ощущение, что он гладит тело любимой женщины.

Была элита, которая чувствовала подлинность и которая готова была за эту подлинность положить жизнь. Что и сделал Алик Кильдышев, который готов был любую группу, неважно кого, вести и показать, и не издалека где-то там, а готов был демонстрировать эти неровности, что они делают, они оставляли контрольные пятна: вот это мы получили, а вот это мы сделали, а вот это мы не знаем, как было, но мы сделали так, как было бы. Вот это стремление к подлинности было отчасти стремлением к исторической правде. Это была миссия, это было то, что было для них смыслом жизни. Это была сущностная ценность этого поколения. Другое дело, что они как бы декларативно отвергали веру. Для них тело памятника было гораздо важнее, чем его смысловое наполнение. Они были, как тот же Альберт Кильдышев, который расписал все фрески Воскресения-на-Дебре, но его не волновало само наполнение. (Хотя, кто его знает…). Для поколения реставраторов того времени вопросы веры не стояли. Для них важно было спасти сам остов.

Сегодня, к сожалению, свидетельство того, что нам кажется важным и нужным, оно все проходит. И вот сегодня – евроремонт, и один из вариантов, когда по приказу Слюняева побелили фасады к началу туристического сезона, а то, что не было видно из автобуса, оставалось в запустении. И сегодня стремление «Сделайте мне красиво, упаковку хорошую сделайте» оно сегодня торжествует. Мне кажется,  что такой график – сначала прошлое возносится в системе ценностей, потом оно уходит, так как людей больше интересует современность, потом оно снова возносится. Сегодня – такая странная ситуация - прагматизм: ни за прошлое, ни против прошлого. Туристам нужен «Ганнибал», не важно, где его взяли.

Недавно умерла наша коллега, Светлана Михайловна Гусева, она всю жизнь проработала в Музее деревянного зодчества, одно время возглавляла его, и она перед смертью часто спрашивала: «Неужели то, что мы делали, никому не будет нужно?» И я все время отвечала ей так: посмотри на КНО (Костромское научное общество по изучению местного края) – их сажали в 29-30 годах. Когда их отлучали от краеведения, им казалось, что все, ради чего они положили жизни, ради чего старались и сохраняли наследие, обходили усадьбы, напрасно. Но если бы они не сохранили усадебные вещи, их не вывезли во времена КНО, в наших музеях и в Костромском, и Кологрив и Солигаличе, Галиче, Чухломе не было бы многих вещей, и солигаличских находок и т. д.

Сейчас мы возвращаемся к их наследию. Эта кривая возвращается на круги своя. Другое дело, что мы немного не так используем то, что они сохранили тогда. Поэтому сегодня вопрос стоит так: сейчас время не способствует сохранению наследия, ни в каком варианте – ни в материальном, ни в духовном, ни в комплексном. Это нижняя точка. Но самое главное, в это время, когда тенденция против нас – сохранить хоть что-нибудь из того, что нам передали предшествующие поколения. Если нам это удастся, то когда кривая пойдет вверх, нам скажут спасибо.

Вопрос из зала: Есть ли у Вас какие-то данные о реставрации нашего наследия?

Ответ: Реставрации не будет, потому что нет у нас реставрационных мастерских.

 
Читайте также