Почему революции заканчиваются террором

26 окт

0

редактор

Французская революция конца XVIII века и русская революция — уже тогда, в октябре 1917 года многие отмечали в газетах, да и в своих личных дневниках, что эти две революции очень похожи. Они по итогам действительно похожи: расстрел царской семьи в России и казнь Людовика XVI и Марии Антуанетты во Франции, и там и там жестокая расправа с инакомыслящими людьми, уничтожение храмов, монастырей и святынь.

Но все это в России случится после октября. А накануне событий — почему люди проводят такие аналогии? И если они заранее знают сценарий революции, то неужели их это не ужасает? Почему все так, попробуем разобраться.

Отвечает Федор Гайда, доктор исторических наук, доцент исторического факультета Московского университета и один из постоянных авторов журнала «Живая история».

Дело в том, что эти революции сближаются не только тем, о чем вы говорите. Они сближаются своим общим характером, своим размахом. Французская революция конца XVIII века, которую в России именно предпочитали называть Великой французской революцией, она была просто ориентиром, лекалом, по которому старались революции и делать. И интерес к Великой французской революции в России был неизменным с конца XVIII века. Конечно, она воспринималась по-разному, но, тем не менее, она всегда была каким-то образцом, каким-то примером, хоть отрицательным, хоть положительным. И другие французские революции тоже, но эта — в первую очередь. И она активнейшим образом изучалась, и в том числе, на научном уровне. Эти научные наработки активно применялись в жизни. Потому что в России политику очень часто делали научные деятели. Вот тот же самый Павел Николаевич Милюков, лидер кадетской партии, пристальным образом изучал события французской революции и делал революцию по-научному. И это касается и первой русской революции 1905–1907 годов, и той революции, которая началась в 1917 году.

Точно так же, как Великая французская, русская революция имела свои этапы. И началось все, конечно, не с большевиков. А начинается все с того, что во Франции называлось жирондистами, а в России, соответственно, можно подверстать под Временное правительство. Действительно в феврале 1917 года деятели февральских событий, они как раз очень часто и говорили о том, что они жирондисты. В этом смысле, они, наверное, себя заколдовали, потому что уже тем самым они признавали, что на смену им придут якобинцы.

Придут революционные радикалы, которые, в отличие от жирондистов, ни перед какой кровью не остановятся. Сравнения эти, они приходили в голову всем, решительно всем — и сторонникам, и противниками революции, и людям, которые по-разному эту революцию представляли. В результате мы видим, как русская революция набирает свой размах, постепенно проходит те же самые стадии, что и французская. И принципиальное отличие ее было осознано только потом.

Потому что оказалось, что во Франции якобинцев свергли, в конечном счете был термидорианский переворот, якобинцев свергли и казнили. А в России все сложнее, потому что большевистская партия не только пришла к власти, она у власти и осталась, закрепилась, была создана новая государственность. И те люди, которые этой государственностью управляли, они как раз себя очень активно с якобинцами продолжали сравнивать, в том числе и в сталинский период. В этом смысле, конечно, существенное отличие. Но оно было неожиданно даже для большинства активных участников событий 1917 года.

Те же деятели Временного правительства, даже когда уже были свергнуты, и в период Гражданской войны, и в период эмиграции, продолжали надеяться на то, что якобинский период рано или поздно закончится. Что всего несколько лет этого террора, - и все вернется к тому, к чему должно вернуться. А вернуться должно к стабилизации, такой буржуазной, либеральной стабилизации. Но не произошло.

А. Митрофанова: Федор Александрович, но помимо того, что есть это существенное отличие: во Франции был термидор, а у нас его не случилось, все-таки анализируя события того времени, конца XVIII века во Франции, неужели те люди, которые, как вы говорите, кроили революцию в России, не обращали внимания на то, сколько людей стали жертвами этого переворота? И не только Людовик XVI и Мария Антуанетта, но и огромное число людей, которые просто были, просто занимались своим делом. Неужели на это на все тогда внимания не обращали?

Ф. Гайда: Нет, конечно, обращали. Но важно, какое придавали этому значение. Те политические силы, которые составляли оппозицию к 1917 году, либеральная оппозиция в первую очередь, они как раз и предполагали осуществить революцию на основе французского опыта, но по-научному, что называется. То есть сделать так, что даже если революция становится неизбежной (а к февралю 1917 года либералы считали, что революция неизбежна), но вот если она произойдет, то надо сделать так, чтобы она оказалась стабилизирована на начальной стадии, чтобы не дошло дело до якобинцев, до революционного террора. Они исходили еще из соображения, что этот революционный террор, если до него дойдет дело, в конечном счете просто закончится военной диктатурой, к власти придет какой-нибудь Бонапарт и результаты революции большей частью будут перечеркнуты.

Поэтому очень важно было, если революция все же началась, если она оказалась неизбежна, надо предотвратит, и вероятность прихода к власти левых радикалов, и вероятность прихода к власти потом роялистов, монархистов, реакционеров. Так получилось, что, наверное, от реакционеров убереглись, а вот от левых радикалов не смогли. И в значительной степени это все-таки связано с тем, что либералы, которые к власти пришли в феврале 1917 года, действительно не знали, что с государством делать, они не умели управлять. У них все из рук стало вываливаться. Поэтому приход радикалов оказался неизбежен.

А. Митрофанова: А почему, (может быть, вам как историку это более понятно) революция, которая задумывается… с самыми благие намерениями людьми, которые пытаются преобразовать страну, в итоге приводит к рекам крови? Почему это так, в чем этот парадокс, что это за спусковой такой механизм, который во время революции срабатывает, и люди фактически начинают терять контроль надо собой?

Ф. Гайда: В любой революции участвуют силы, у которых представление о светлом будущем разное. То есть революция неизбежно — это не какой-то один проект, который активная часть общества пытается навязать всем остальным или объяснить большинству, что это для них действительно, что это будет благоприятствовать их развитию.

Как бы то ни было, это борьба разных проектов. И ни один из них, если мы посмотрим на все революции в мировой истории, ни один из них никогда не получается воплотить так, как его желают воплотить его адепты. Никогда такого не выходит. И в этом смысле революционный путь всегда окажется обманом, он никогда не принесет того желаемого, он всегда приведет к чему-то другому. И очень часто, естественно, к большому кровопролитию. Почему? А дело в том, что вот те самые проекты, которые пытаются реализовать революционеры, активные участники революции, как правило, с конкретной жизнью, жизненными реалиями не очень хорошо связаны, не очень хорошо сочетаются.

Дело в том, что эти проекты, как правило, достаточно рационалистичны, являются плодом некоего размышления. Они предлагают какую-то рациональную модель новой жизни. Но при этом сама по себе жизнь настоящая, действительность, достаточно противоречива, построена часто, скажем, на том, что не всегда спокойно словами объяснишь. В реальной жизни есть плюсы и минусы, есть неизбежные компромиссы, есть светлые и темные стороны, а революционный проект этого не предполагает. Он предполагает создание такой новой жизни, где никакой оборотной стороны не будет. И вот когда тот или иной проект начинает реализовываться, проходит проверку практикой, достаточно быстро оказывается, что он не работает. А дальше встает вопрос: его сторонники готовы в этом случае от этого проекта отказаться, готовы отпустить руки, готовы расписаться в собственном бессилии, как это сделали русские либералы в 1917 году?

Или они засучат рукава и начнут лить кровь для того, чтобы жизнь втиснуть в прокрустово ложе собственных теорий, устранить всех, кто, по их мнению, им мешает. Причем мешает и реально, и потенциально. И если потенциально, то классовая теория, она как раз предполагает уничтожение классовых врагов. То есть тех врагов, которые не обязательно мешают в реальной жизни, они могут мешать в теории. В результате совершенно неизбежно при этом процессе применяется массовое насилие. Но результатом неизбежно будет создание такой новой реальности, которая не связана с изначальным проектом. То есть всегда эта новая реальность будет другой, не той, какая она была до революции и не той, о чем мечтали революционеры.

По материалам журнала Фома: https://vk.com/away.php?to=http%3A%2F%2Ffoma.ru%2Fpochemu-revolyutsii-zakanchivayutsya-terrorom.html&post=-35758136_80252&cc_key=

 

 
Читайте также